Пётр Куртов – известный в театральном мире режиссер. Его спектакли идут не только в Москве, но и в Архангельске, Екатеринбурге, Мытищах, а сейчас он работает над премьерой в зеленоградском «Ведогонь-театре». Ставит он «Старомодную комедию» по пьесе Алексея Арбузова: в спектакле на двух актеров сыграют заслуженный артист России Павел Курочкин и актриса Лилия Шайхитдинова. Премьерные показы запланированы на 17 и 18 апреля. Перед премьерой Петр рассказал о себе, поделился своим взглядом на современный театр и рассказал, зачем молодежи смотреть спектакль о судьбах пожилых людей в декорациях СССР.
Пётр, расскажите, как вы пришли в режиссуру?
Мысль о режиссуре пришла мне в голову еще в юности, в последних классах школы. Я активно занимался литературой: писал поэмы, стихи. Конечно, все эти романтические идеи в какой-то степени графоманство. Хотя были какие-то способности, конечно. И мне показалось, что режиссура – та специальность, которая может объединить и тягу к литературе, и тягу к театру.
В 18 лет я отучился на режиссера в Санкт-Петербурге, хотя в режиссуру в таком возрасте я, честно говоря, не очень верю. Надо сначала набраться жизненного опыта. И я стал артистом. С 2012 года работал актером в разных театрах – не говорю «служил», потому что служением этот путь назвать сложно. Через какое-то время понял, что хочется создавать миры какие-то особенные, свои. Не быть частью чужого замысла, а пытаться воплотить свой. Это, конечно, сложно, но и подчас интереснее. Мне думается, что задача режиссуры – стремиться к идеалу и никогда его не достигать и по этому поводу мучиться. Вот это, наверное, и есть режиссура.
В 2015 поступил в Театральный институт имени Бориса Щукина, на курс народного артиста России Юрия Погребничко. И вот так я пришел в профессию – постепенно, шаг за шагом. На сегодняшний день я уже более 13 лет занимаюсь режиссурой, в октябре 2025 начал свой путь в роли главного режиссера Саратовского ТЮЗа имени Ю. П. Киселева. Это первый в мире профессиональный театр для детей.
Есть ли у вас учителя, вдохновители, те, чьим театром вы восхищаетесь и учитесь у них?
Не буду называть конкретных людей, но назову театры. Самое интересное, они противоречат друг другу с точки зрения формы, с точки зрения темперамента, но при этом все равно про одно – про Человека. И вот этот противоход, наверное, и есть стык, где мне хочется себя найти. Я говорю об Академическом Малом драматическом театре в Петербурге и Театре «Около дома Станиславского» в Москве. Они разные, но они про одно: это станет понятно, если посмотреть у них одно и то же название, к примеру «Три сестры». Это совершенно разные вещи, но при этом мне нравятся обе.
У меня за время театральной жизни появилась полезная привычка – когда меня спрашивают, как мне спектакль, я говорю всегда пять плюсов и пять минусов. Даже если тебе очень понравилось – ищешь минусы, и благодаря этому профессионально растешь. А если тебе очень не понравилось – ищи плюсы, которые бы дали шанс человеку дальше оставаться работать в профессии, позволили бы остаться профессионалом в твоих глазах. Также это помогает найти, куда тебе самому расти. Бывает же, что очень хороший режиссер, а спектакль не получился. Не каждая картина получается – у больших мастеров тоже ведь не все висит в выставочных залах.
А как вы познакомились с «Ведогонь-театром»? Как ваша совместная работа началась?
Был первый фестиваль комедии в Нижнем Новгороде – «Комедiя-фест», туда привезли мой спектакль. Мы его ставили за 14 дней, может, за 12 даже – «Чужая жена и муж под кроватью». Это Мытищинский театр драмы и комедии «ФЭСТ».
На фестивале мы познакомились с художественным руководителем «Ведогонь-театра» – Павлом Курочкиным. Павел Викторович оказался очень простым, без пафоса, человеком. Пришли, познакомились, пообщались. Заинтересовались друг другом просто по-человечески.
Я помню, он интересную мысль сказал тогда: «Увидимся когда-нибудь. Дорожки всегда пересекаются, просто нужно общаться, дружить, знакомиться». Так и получилось. Две зимы назад я приезжал знакомиться с театром – получилось, что был в Москве, и Павел Викторович меня пригласил, я приехал, и мы поговорили. А потом вдруг позвонил и предложил работу. И я подумал, что, наверное, надо ехать.
Вам предложили работу над конкретным материалом?
Нет, было несколько разных вариантов, которые мы рассматривали. Мы почитали, обсудили: что нам важно, что неважно, почему это. Выбирали вместе.
Обычно молодые режиссеры приходят с тем материалом, что хотят поставить, мы же пришли к названию сообща. Сошлись на «Старомодной комедии».
Почему выбрали «Старомодную комедию»? Пьеса советская. Кажется, что и герои устарели, и обстоятельства уже совсем не современные. Почему все-таки она была выбрана и есть ли в ней что-то актуальное?
В хорошей драматургии всегда есть что-то актуальное. Сейчас много драматургов, которые придумывают современных героев. Но при этом они получаются картонные такие, не объемные. Есть череда драматургов, которые, насмотревшись сериалов про ментов, начинают писать за границей определенного возраста – скажем, после 50 лет – пьесы. И они считают, что они пишут хорошо. И вот они присылают свои пьесы, ты потом начинаешь с ними переписку, или они даже живьем спрашивают: «А почему это вы не ставите мой сценарий?» Я говорю: «Ну, во-первых, не сценарий, а пьесы. А во-вторых, зона интересов режиссеров заключается в современности».
Современная пьеса – не та пьеса, которая написана позавчера или вчера про, допустим, каких-то бизнесменов, бандитов и женщин легкого поведения. И про то, как они сталкиваются в одном пространстве. Это все какие-то шаблоны из сериальных стереотипов. А современная пьеса – это та, в которой актуальна тема, идея самой пьесы.
И мне показалось, что в пьесе Арбузова очень актуальная тема. Это пьеса о возможности начать жизнь сначала, имея колоссальный опыт за плечами, который тебе мешает сделать шаг к новой жизни, и он тебя тяготит. Он тебя сдерживает, ты уже себя хоронишь заживо. И эта пьеса о том, что жизнь не закончена, с возрастом тем более. Просто надо не бояться сделать новый шаг.
А будет ли это интересно молодой аудитории? Главные герои – люди взрослые. Сможет ли молодежь найти здесь что-то интересное для них?
Я склоняюсь к мысли, что спектакли, как кино, надо делать на определенную аудиторию. Здесь это люди старшего поколения, люди, которые уже прожили жизнь. Точно старше 35 лет. Те, кто выходит за грань молодежи.
Хотя, вы знаете, тоже спорный вопрос. Я помню, была одна режиссерская лаборатория, и там режиссеры представляли свои замыслы, эскизы. И называлась она «18 минус». Я взял роман Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи» и сделал в виде комикса. И на фестивале было детское жюри. В него в основном входили подростки, которые занимаются театром.
Я помню момент, когда я сижу, жду – вот сейчас объявят мой эскиз. И перед этим худрук театра говорит: «А вот еще у нас будет драматургическая лаборатория по Достоевскому». Девочка лет 13-ти поворачивается к папе и говорит: «Достоевский!» – с таким воодушевлением, типа «класс». Я лично начал поздно понимать Достоевского, меня эта детская реакция тогда сильно удивила. И я понимал, что она мой комикс не очень поймет. Потому что даже несмотря на то, что она молода, у нее взрослая, а может, и старая, душа. Бывает и наоборот.
«Старомодная комедия» как раз про молодость души. И это может быть таким триггером, который молодежь считает и подключится эмоционально. Когда я ставил Сэлинджера уже в Театре Ермоловой, были обсуждения после премьерных показов спектаклей, и там тетеньки говорили: «Мы теперь понимаем своих детей-подростков», кто-то плакал даже. Может, и здесь также кто-то придет и скажет: «Мы теперь понимаем своих родителей», – потому что разные ситуации бывают в жизни. Может быть, у них в семье что-то такое происходит? Допустим, у подростка умер дедушка, бабушка осталась одна. Через пять лет она встретила другого дедушку. И подростку как-то надо свыкнуться с мыслью, что у него новый дедушка. И наш спектакль дает шанс понять, что человек имеет право на счастье.
Пётр, уж коль мы с вами про возраст говорим, считаете ли вы себя молодым режиссером?
Хороший вопрос. В эту профессию раньше приходили достаточно поздно. Для меня есть понятия «молодой режиссер» и «начинающий». Это две разные категории. Если ты начал в 25, то в 35 ты считаешь, что ты уже опытный режиссер. Но ты еще молод – по паспорту. А если тебе 50? У меня были однокурсники – одногодки моей матери, и, в принципе, они тоже – молодые режиссеры, начинающие. Про меня же говорят «молодой режиссер».
Я считаю себя молодым – этого достаточно. Потому что «начинающий» – это год-полтора в профессии, а у меня уже стаж побольше. Пусть называют «молодой режиссер», мне нравится, приятно.
Но тогда, если вы все-таки молодой режиссер, то можно ли сказать, что вот эта работа – связь поколений: молодой режиссер, старая пьеса?
Я так на это не смотрю. Другой вопрос, что у меня играет уже опытный режиссер, худрук театра, педагог (прим. ред.: Павел Курочкин). И первые дни работы были волнительны, честно говоря. Но мне кажется, мы нашли какой-то общий язык. Не во всем, но стараемся прислушиваться друг к другу.
Каждый спектакль – это продолжение учебы, постижение ремесла шаг за шагом. В любом случае здесь мне, конечно, интересно перенимать опыт. И мне кажется, всегда надо учиться и артистам, и режиссерам. Даже если артист уже заслуженный, народный… Как только человек перестает развиваться – все, уже штамп лезет. Надо не останавливаться, хотя это бывает сложно: нет новых работ, нового опыта. А режиссеру в этом смысле проще. Поэтому я не настаиваю на своей точке зрения обычно, нет такого, что «Я режиссер – делаем только так». Я пытаюсь договориться, пытаюсь вместе что-то придумать, вместе научиться чему-то новому, вместе сочинить.
С какими сложностями сталкиваетесь в этой работе и на каком этапе сейчас репетиционный процесс? Что происходит?
Сейчас мы закончили репетировать первый акт, готовимся приступать ко второму. Я планировал три приезда – в первый наметить первый акт, во второй – второй акт, а в третий визит – уже собрать спектакль. А сложность? Каждый раз сложность одна и та же: хочется сделать интересней. Как Пушкин говорил: «В голове-то интереснее!» Потому что «лучше», «хуже» – это понятия субъективные. А вот «интереснее для себя», чтобы я как зритель или мой зритель, когда приходит, следил за спектаклем неотрывно, чтобы его увлекало.
Cовременный режиссер больше постановщик, чем режиссер. В том смысле, что он занимается формой, пространством, музыкой. Разбирать роли мы разучаемся. Подгоняем под себя мысли автора, а не пытаемся найти, что он имел ввиду. Мы много об этом говорили с Павлом Викторовичем, я сейчас прихожу к тому, что нужно найти фабулу, понять, что хотел сказал драматург. Потому что именно здесь рождается третий смысл – когда встречаются мнения автора и режиссера, но важно учитывать первого, не исключать его, а уважать.
У нас при очень понятной советской пьесе будет очень любопытное визуальное оформление – совершенно не бытовое. Художник у нас тоже молодой, но не совсем начинающий – Юлия Короткова. Она давно в профессии. Этим летом я был у нее на защите магистерской диссертации в ГИТИСе, она училась на курсе Наны Абдрашитовой, у нее рецензентом диплома была Марина Брусникина и очень хорошо отзывалась о ее работе. Мы с ней выпускали «Над пропастью во ржи» в Театре Ермоловой и «Бухту Тайдзи» в одном частном театре. А познакомились на лаборатории про эко-активизм еще в 2019 году, с тех пор дружим и работаем вместе. Она не только со мной работает, у нее много проектов: с Андреем Захаровым она работала, в кино снимается, выставки организовывает. В общем, на все руки мастер.
Мы с ней, когда впервые про «Старомодную комедию» говорили, я ей предложил одно решение пространства. Она нарисовала эскизы, присылает мне – а там такая интересная задумка! Я у нее спрашиваю: «Как ты к этому пришла?», а она говорит: «Так это ты же предложил!» И мне это показалось таким удивительным – говорили про одно, но представляли по-разному.
Так получилось небытовое пространство для бытовой пьесы, и оно диктует условия спектаклю – я тоже хочу уйти от быта, поискать в поэтике, может, найти какое-то пластическое решение, художественное.
Вахтангов сказал, что бытовой театр умер в 1922 году. Я думаю, что он был прав. Хотя, конечно, есть тенденции возвращения к этому. Но особенно интересно как раз то, что бытовая история будет рассказана небытово. То есть, понимаете, в чем штука? Тут не будут курить, не будут есть, не будут целоваться. Никакого быта. Обычно как решают: стол накрыли. Сидят, едят. Я противник этого. Это – не мой театр.
А какой театр ваш?
Мой театр – это театр, в котором задаются иногда детские вопросы, связанные с условностью. Там, где условность формирует артист, где музыка, костюмы и декорации не первичны, а первичен человек, поиск чего-то. Чтобы не было объяснений, потому что как мне кажется, объясняют лекцию, а спектакль просто смотрят.
И мне бы хотелось в своем театре всегда видеть такую ответную эмоцию, как сострадание, но при этом и смех чтобы был – пусть и через боль, через иронию.
Я люблю яркий, динамичный, острый театр, чтобы за этой формой было содержание – боль и человеческая обида какая-то. Чтобы, в конце концов, через спектакль все плохое уходило, чтобы функцией моего театра было очищение.
Вот такой он – мой театр.
Беседовала Дарья Эйдемиллер
