Жизнь есть слон. Литературные мистерии «Флора» в Эрмитаже

Сколько времени нужно провести перед картиной или скульптурой, чтобы по-настоящему её увидеть? В серии литературных мистерий «Флора» Государственный Эрмитаж даёт посетителям музея возможность по-новому воспринять шедевры мировой культуры, которые они обычно пробегают замыленным красотами взглядом. В программе вечера — всего 12 экспонатов, вписанных каждый в свой сюжет. При этом зритель, снабжённый картой, вправе конструировать собственный маршрут, а значит — и свою историю.

Анна Буданова, Андрей Ефимовский, «Венера и Адонис». Фото Натальи Дубовик

Режиссёр Жаклин Корнмюллер вместе с продюсером и драматургом Питером Вольфом уже делали нечто подобное — для венского Музея истории искусств. Тексты, вдохновлённые эрмитажными экспонатами, для проекта создали в том числе авторы отечественных бестселлеров Татьяна Толстая и Евгений Водолазкин, белорусский писатель, искусствовед Виктор Мартинович, австрийский автор Мартин Поллак, избывающий грехи предков-нацистов, и «Диккенс в юбке» Зэди Смит. Исключениями стали только поэма Шекспира «Венера и Адонис» (которая, впрочем, была специально переведена) и философское эссе «Посмотрите на омара» апостола «новой искренности» Дэвида Фостера Уоллеса.

Андрей Феськов, «Посмотрите на омара». Фото Натальи Дубовик

На что это похоже?

«Флора», кажется, устроена так, чтобы поместить музейные экспонаты в как можно более обширный контекст и обеспечить своему зрителю максимально широкий диапазон доступных медиумов. Настолько, что рассказе о ней сами собой множатся перечисления, сноски и примечания в скобках. Потому что она сама как гипертекст, преломляющий искусством жизнь в самых разных её проявлениях, вбирающий множество явлений, аллюзий и ассоциаций.

Сергей Мигицко, «Пограничная история». Фото Натальи Дубовик

Здесь соседствуют и содействуют литература, драма, музыка, танец, проекционное шоу; психологический театр (Владимир Кузнецов, «Хороший сын»), а также пластический (Лилия Бурдинская, «В моём саду») и элементы физического (Денис Зыков, «Младенец с младенцем»); нарочитая экспрессия, усиленная пластикой (Анна Буданова, «Амур и Психея») и непринуждённая беседа (Анна Вартаньян, «Старушка»); при этом среди перформеров есть люди обоих полов и разных возрастов — от Александры Ревенко, похожей на подростка, до патриарха Сергея Мигицко. В разных историях актёрское существование дополняют, а то и заменяют виолончель, флейта, фортепиано и голос а капелла.

Александра Ревенко, «Отозваться на имя». Фото Натальи Дубовик

Тематика перформансов разнится от абстрактной и вневременной любви до конкретного и остроактуального феминизма, от куртуазных изысков до социальной проблематики, от общенациональных трагедий до частных бед. При этом сопровождение в виде произведений искусства приближает и опредмечивает большое (о Холокосте здесь рассказывает брошенная собака с полотна Паулюса Поттера) и придаёт универсальности маленькому (история офицера из службы опеки о разлучении юной матери с ребёнком, отразившись от полотна «Мадонна с младенцем» Прокаччини, отдаётся громовым эхом по всей мировой истории).

Кстати, любовь здесь тоже очень разная: материнская, как у Мадонны, и шире — родственная, как у отца Блудного сына, счастливая, с цветными бабочками в животе, как у Амура и Психеи, несчастная, как у Венеры и Адониса, возвышенная, как у Дидоны в небесно прекрасном исполнении Алисы Тен, и плотская — какую изобретательно и красноречиво разыгрывают в четыре руки на фортепиано Адам — Александр Кашпурин и Ева — Ксения Гаврилова.

Александр Кашпурин, Ксения Гаврилова, «По яблоку в день». Фото Натальи Дубовик

Герои непосредственно переживают происходящее на картинах и в скульптурах (как Психея Анны Будановой и Амур виолончелиста Андрея Ефимовского); комментируют с исторической и искусствоведческой точки зрения (как Сергей Мигицко в «Пограничной истории» и Юлия Гришаева в «Музыке прикосновения» соответственно); размышляют о них по-зрительски (как Анна Вартаньян о «Старухе» Деннера), делая открытия в том числе как бы на наших глазах (так композиция «Блудного сына» заставляет персонажа Владимира Кузнецова задуматься о своих отношениях с братом). Или сочетают несколько планов. Так Андрей Феськов, в своей импровизированной красной тоге похожий и на развращённого патриция, и на сваренного омара, показывает одновременно и мучителя, и жертву, и с такой энергией живописует муки ракообразного в кипятке, что способен отъявленного мясоеда обратить в вегетарианство.

Андрей Феськов, «Посмотрите на омара». Фото Натальи Дубовик

Заражаясь от «Флоры» метафоричностью, можно её саму сравнить с притчей о слепых мудрецах и слоне. Как будто мудрецы изучают слона с разных сторон, только они зрячи, просто слон слишком огромен, потому что он — сама жизнь. А у мудрецов — полные руки инструментов, позаимствованных у искусства.

«Помни меня». Фото Натальи Дубовик

Зачем это смотреть?

Прогулка по полупустым таинственно затенённым залам Эрмитажа — уже удовольствие, к которому «Флора» прибавляет разнообразие интеллектуальных и чувственных впечатлений. Но главное — результат этого удивительного исследования, который, как путь от картины через литературный текст к постановке, а от неё — обратно к картине, позволяет замкнуть круг ассоциаций и поставить знак равенства между словами «жизнь» и «любовь».

Лилия Бурдинская, «В моём саду». Фото Натальи Дубовик

Потому что любовь наполняет жизнь — пронизывает её, подобно корням, обвивает, как стебли, распускается, наполняя её трепетом и благоуханием, осыпает лепестками: питает её и питается ею. А смерти вовсе не существует, ведь вечные сюжеты живут и возвращаются век за веком, а все мы после смерти уходим в землю, из которой Флора растит новые цветы.

Фоторепортаж.