Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.Б. Пастернак, «Нобелевская премия», 1959
В театр, конечно, ходим в первую очередь смотреть на женщин. А где еще увидишь живых? Дома – семья, там все привычно, в метро – все едут на работу, в клубе – кривляются, корчат из себя, на экране – не настоящие. А в театре – как хорошо! – можно, если повезет, и спину нарядную увидеть в зрительном зале, и полюбоваться актрисами. Почти всегда авторы пьес и постановщики – исключительные «бабники» и плотно населяют сцену женскими персонажами. Не исключение, конечно, и Роман Габриа – режиссер и автор театральной поэмы «Пастернак». Честно говоря, ему и с темой повезло: все-таки Борис Пастернак, несмотря на то что гениальный поэт, еще и немного «советский султан», пошедший на поводу сразу у нескольких женщин. Вот уж воистину «ласковое теля двух маток сосет» – так и наш герой живет в Переделкино сразу на двух дачах!
Малая сцена театра «Мастерская» только по названию малая, а на деле очень широкая с плотно прильнувшим к ней залом. Иногда кажется, что нужна оптика «рыбий глаз», чтобы уследить за всем происходящим. Тем более мастера театра Козлова склонны выжимать из сцены по максимуму, что требует и от зрителя некой ловкости и гибкости шеи. Разделенная двумя колоннами, сцена напоминает иногда парадный триптих, иногда будуарный трельяж. Сложности сцены умело преодолевала своими фотонами художник по свету Юлия Бершак.
На этот раз по центру, так сказать «в алтаре», мы увидели биографическую страницу – архивные фото- и киноматериалы из Переделкино конца 50-х, фото Бориса Леонидовича, и застолье с Чуковским, поднимающим тост за присуждение Пастернаку Нобелевки. А в левой части триптиха расположилась реплика этого праздничного стола, и, надо признаться, слюнки потекли еще на входе в зрительный зал, ведь не все из зрителей успели поужинать. Увидев аутентично советскому времени накрытый стол сразу захотелось перенестись во времени и пространстве, туда в 1958 год, в Переделкино. А на столе, между прочим, как Кремль на Красной площади стояла и теплилась початая бутылка коньячку три звездочки! Уж как мне хотелось стащить колбаски со стола, но пришлось сдержаться, какая-то итальянская журналистка все вертелась тут и там, а создавать международное напряжение не хотелось.
Я человек беспартийный, поэтому скромно пробирался на свою галерку, но были среди присутствующих и люди с партбилетом, в основном члены (и членки) Союза Советских писателей.
Вообще, конечно, театру Козлова нужно предупреждать о том, что происходят такие важные обсуждения, как заседания «О поведении Б. Пастернака», тогда простые беспартийцы могли бы тоже выступить, обозначить позицию масс. Неудобно получилось… Ну что это мы все о политике!
Когда с нежностью изображают иностранца в искусстве, сразу влюбляешься – ведь что может быть прекраснее, чем человек искренне пытающийся говорить с тобой на одном языке, и делающий милые детские ошибки. Появление в доме Ивинской изящной, по-итальянски раскованной Анастасии Ермак в роли журналистки, напропалую удивляющейся советским реалиям, обозначило канву сюжета: мы услышим о вручении Нобелевской премии Б.Л. Пастернаку, причем из уст главмузы поэта Ольги Ивинской.
Началась поэма, женщины перешли на ямб и понемногу любезничали и пригубляли три звездочки, а мое внимание пало на скульптурный портрет Бориса Леонидовича, застывшего с рюмкой в руке. Он не проповедовал как Каменный гость у Сосноры «чушь сентиментальных сентенций», а наоборот, стоял замерев в точке бифуркации, ведь сестра-жизнь, разделилась на «до» и «после» получения Нобелевки. Загипсованное это изваяние рифмовалось с бюстом Ленина, в правой части за трибуной. Пока я восторгался портретным сходством Никиты Капралова с поэтом, вспоминая строки Татьяны Галушко «Из Гете, как из гетто, говорят/Обугленные губы Пастернака», прославляющие работу переводчика, наравне с работой поэта – в театре началось заседание: так всегда – приходишь смотреть на женщин, а приходится слушать мужчин!
Какой-то в пиджаке с портфелем, фамилия Смирнов (Алексей Ведерников) полез на трибуну и начал клеймить изваяние. Приятно резанул слух заведшийся микрофон, он будто тоже порывался что-то сказать, видно не во всем он был согласен с ораторами. Потом вышел Федин (Михаил Вершков), благообразный, тоже клеймил, но с некоторым кажется сочувствием к оступившемуся, мол «как же так, Борис». Лев Ошанин (Андрей Гаврюшкин) выступил. Выскочил из народа человечек (Алексей Мацепура) в духе «не читал, но осуждаю». Но мне-то больше всех поэт Безыменский (Василий Щипицын) понравился, сам из зала встал, клеймил так сдержанно по-народному, а потом на стул влез и давай стихи жарить. Но этого уже изваяние не выдержал, ожил.
Простая метафора – стихи как обнажение души – была с интригующей откровенностью реализована на сцене. Оживший поэт читал стихи, а Арина Лыкова в роли Ольги Ивинской понемногу раздевалась в домашнее. Интимность левой стороны сцены конфликтовала с публичной поркой, проходящей справа. Понемножку закусывая, будто доедая новогодний салат, невозмутимо потягиваясь, кутаясь в одеяльце героиня Арины Лыковой, наблюдала за трибуной, и как бы говорила, «посмотрим, чья возьмет» и «хорошо целуется тот, кто целуется последним».
С этим была несогласна законная жена поэта Зинаида Пастернак (Мария Поликарпова), которая по прихоти автора перестала быть хозяйкой праздничного банкета, хотя вполне вероятно, что банкетов было два, как и семей. Леди Пастернак изящной змеей вползла в дачку Ивинской, покормила мужа супчиком и наказала ей правильно делать массаж, разминая правую ногу, травмированную поэтом в детстве. Явился с претензией сын, Леонид Пастернак (Кирилл Гордлеев).
По мере того, как с воскресшего поэта начал обваливаться гипс, ожила связь между правым и левым берегом сцены, между Переделкино и трибуной засновали выступающие, которых гражданская позиция делала будто бы не вхожими в дом Пастернака. Однако они входили и выходили, и в конце концов оседлали праздничный стол и допили Кремль, видимо по ходу стряпая за Пастернака его «покаяние». А Пастернак с Ивинской, как Мастер со своей Маргаритой, наглотавшись какого-то препарата отправились в полет к творческим высям. И снова Арина Лыкова, прилегши на подоконнике, напомнила для чего мы ходим в театр. Вышла на трибуну и Галина Николаева (Мария Русских). Призывая к лишению Пастернака гражданства и не желая дышать с ним одним воздухом, она тем не менее не переставала быть женщиной, будто ощущая, что слова ею произносимые, были поперек того бога, которому она молилась, вместе с Булгаковым и Пастернаком – богу творчества!
Сюжет вокруг Нобелевки развивался стремительно 23 октября 1958 года было объявлено о присуждении, а уже 6 ноября было опубликовано в «Правде» покаянное письмо Бориса Леонидовича, срежиссированное его окружением для его же «спасения». И вот, в чужом пиру похмелье, эпицентром ядерного взрыва, с которым, кстати сравнивали присуждение Нобелевской зарубежная пресса, вразрез с рифмованным запалом поэмы Габриа из уст вроде бы совершенно не пригодных для этого разнеслось эпичное «Бмя!!!!!!!!!!!!», некий ямб наоборот, антитеза искусству. Это означало, что все, баста, доконали, я все подпишу, хоть это меня убивает.
Олечка повязала поэту галстук, и он пошел сдаваться на трибуну, поплыл через свой Иордан.
Все же настоящим эпицентром и гимном творчеству сделалось выступление главного адвоката поэта – его музы: Пиши! Пиши! Пиши! Пиши! – молила она поэта.
Но тут председатель Смирнов и закрыл собрание, спросил что-то вроде «Изгнать Пастернака все согласны»? На такое обычно все молчат, потому что и так все понятно: дружба дружбой, а гражданская позиция гражданской позицией, но нашелся дурачок в зале и подтвердил «Единогласно!», а за ним уже и Смирнов повторил.
Если отвлечься от зощенковских интонаций, которые невольно возникают при разговоре о спектакле – видимо по причине того, что «травля Пастернака», все-таки куда менее жестока чем травля, например, Ахматовой и Зощенко, который вынужден был вернуться на старости лет к работе сапожником, уж не говоря о судьбе прошедшего лагеря Николая Заболоцкого или погибшего в Крестах Даниила Ювачева (Хармса), надо отметить, что выношенный в течение нашего последнего трудного времени спектакль Романа Габриа – это, во-первых, зрелое рассуждение о природе конформизма переходящего в предательство, источником которого является по меткому выражению историка литературы Бенедикта Сарнова «сублимация страха», безотчетный ужас, толкающий нас на неблаговидные поступки, и, во-вторых, конечно, гимн богу творчества, которое лежит в каждом из нас, как череп оленя лежит в холодильнике на сцене. А что движет нашим творческим оленем это вопрос открытый: может быть ГОН, об этом свидетельствует обилие женщин, а может быть ЗАГОН, то есть охота, которую век-волкодав ведет на нас, об этом свидетельствуют мужчины.
Чтоб не забыть никого из богатой инфраструктуры этого биографического спектакля нужно упомянуть неброских, но добросовестных художника-постановщика и художника по костюмам Софью Габриа, композитора и музыкального оформителя Марию Белову, режиссера по пластике Илью Колецкого, автора видеопроекций Александра Малышева.
А ежели, кто из граждан хочет заседанию «О поведении Б. Пастернака» послушать, то не забудьте свой партбилет, хотя обычный билет из кассы театра «Мастерская» тоже подойдет.
Автор – Андрей Боскис
