В театре «Школа драматического искусства» состоялась премьера спектакля «Белые ночи» – сценической версии сентиментального романа Федора Михайловича Достоевского о хрупкости чувств и невозможности удержать мгновение счастья. В этой тонкой и пронзительной истории одну из ключевых ролей исполняет Кирилл Федоров. Мы поговорили с актером о работе над образом, о внутренней тишине Достоевского, о сложности простых слов и о том, как сегодня звучит этот романтический, почти исповедальный текст со сцены.
Кирилл, «Белые ночи» настали в Школе драматического искусства в самый разгар зимы. Расскажите о первых ощущениях от новой работы.
Да, «Белые ночи» – спектакль, первый показ которого прошел у нас в конце января и в начале календарного года. Такое прекрасное сочетание. Да и вообще сочетание «белые ночи» само по себе удивительное.
Работа с этим материалом шла интенсивно, местами даже напряженно, и порой артистам было трудно освоить, погрузиться в это нетипичное произведение Достоевского, ведь это не пьеса. Нужно было поработать с текстом. При этом у театра есть определенные задачи – постановочные, репертуарные, графики выпусков и прочее. И я честно могу сказать, что перед тем, как выйти на зрителя, у нас было не так много времени, чтобы сделать достаточное количество прогонов.
Это очень страшно – входить в зал, видеть людей, которые, безусловно, читали про готовящуюся премьеру, возможно знакомы с произведением и понимают какие серьезные темы будут звучать. И вот так выйти в полной тишине, без каких-либо сопутствующих «костылей», да вдруг начать о чем-то с людьми говорить, и говорить доверительно – очень сложный момент. И этот первый удар беру на себя я: мой Мечтатель уже на сцене, когда зрители только заходят в зал.
Во многих спектаклях сейчас используется этот прием: артисты уже на сцене, когда публика только собирается. В чем смысл такого хода?
Я думаю, конкретно в нашем спектакле такой прием связан с самой темой – человек как часть социума. Герой уже прошел различные испытания в своей жизни и может поделиться своими воспоминаниями, ощущениями. То есть он такой же человек, как и все те, кто пришел в театр. Но фокус, наверное, стоит в том, что через призму уже случившегося ты попадаешь в прошлое, которое становится настоящим. Поскольку мы находимся в театре, то имеем возможность играть и проживать эти чувства вновь. Прием направлен на то, чтобы зритель не чувствовал дистанции между собой и персонажем.
Как вообще чувствует себя артист на сцене, когда спектакль не начался, а люди уже в зале?
Ты всегда ищешь в глазах людей то, зачем они пришли. Пришли ли они посмотреть на человека, которого уже видели в других спектаклях? Или чтобы как-то, может быть, интересно провести вечер. Случайные ли это зрители? Или это заядлые театралы, которые с первых секунд при появлении персонажа хотят уловить смысл? То есть здесь такое смешанное чувство, оно тревожное и волнительное, поскольку я не знаю, как зал и конкретно каждый человек отреагирует на нашу историю, нашу интерпретацию, версию того, что они могли, например, прочитать, придя на спектакль, или не зная материала. И в этом смысле очень важно при камерности этой работы понять, кто же сегодня твой друг, кто твой союзник, кто твой оппонент, и кто тот человек, с которым ты будешь разговаривать. На первом показе это очень страшно, потом становится легче, поскольку ты уже понимаешь, что ты делаешь и для чего ты это делаешь.
Зрителю трудно понять, что испытывает артист, стоя перед полным залом.
Если зрителя вывести на сцену, он сразу все поймет. Можно комфортно сидеть в кресле, при выключенном освещении, ждать, когда артист выйдет и начнет играть, проживать, плакать, смеяться, танцевать. Все что угодно, некое такое развлечение, диковинка живая, которая вышла и будет тебя каким-то образом будоражить. Или, не будоражить, смотря какое у тебя сегодня настроение. Вот если вывести человека из этой зоны комфорта и подключить его… Фокус внимания переносится, ты становишься тем человеком, от которого что-то зависит, который развернет историю в ту или иную плоскость, и тогда ты начинаешь больше это ценить. Если я иду в театр как зритель, всегда с опаской отношусь к иммерсивным спектаклям, когда артист начинает со мной разговаривать, что-то спрашивать. В такой ситуации ты всегда теряешься, но даже если ты ответил удачно или неудачно, у тебя все равно получилось наладить контакт с артистом, после этого ты по-другому начинаешь ценить ту работу, которую смотришь и участником которой являешься.
Как перейти от такого «интро» к дальнейшему действию?
Спектакль, в принципе, поделен на три части. Первая часть направлена на некое знакомство, информацию о том, кто же он такой, этот Мечтатель. Вторая часть более динамичная, в ней существует и гротеск, и фарс, и клоунада в каком-то смысле. Она яркая, и воспринимается, в первую очередь, с визуальной точки зрения. А третья часть, в моем понимании, драматическая, игровая, ситуационная, которая, собственно, всю эту историю каким-то образом подытоживает и связывает воедино все перипетии, которые случаются с героями.
Как происходила работа с текстом?
Достоевский, безусловно, в своей повести, в своем сентиментальном романе, дает огромное количество слов, предложений, монологов, эпитетов, смыслов и образов. Все это прекрасно читать. Но играть – очень сложно, поскольку все-таки это не игровой материал в буквальном смысле слова. И сделать из такого текста спектакль, именно как действие, увлекающее зрителя, очень сложно. Поэтому мы объединили третью, четвертую и пятую ночь в одну. По сути, в произведении пять ночей, когда встречаются герои, мы их ужали до трех. И до трех частей спектакля, чтобы история стала более понятной современному зрителю, но не лишенной той красоты, которую вложил в нее автор.
Режиссер Наталья Николаева впервые в Школе драматического искусства. Как подбирался материал для работы?
Наталья смотрела спектакли театра, мы познакомились, и она предложила поставить «Белые ночи». Нам это предложение понравилось, поскольку произведение ассоциируется с чем-то светлым, чистым, искренним, и даже само здание нашего театра (белое, просторное, наполненное светом) созвучно этой истории.
И, конечно, не последней причиной стала камерность работы, мобильность в пространстве Тау-зала, который на данный момент считается в театре очень востребованным, успешным. И здесь есть объективные показатели, которые меня очень радуют, мне хотелось бы их развивать. Забегая вперед, скажу, что буквально на второй день премьеры мы получили предложение от наших коллег из Туниса, приехать с этой постановкой на фестиваль «Тунис – театры мира», который будет проходить в рамках празднования Международного дня театра в конце марта. Показ спектакля будет осуществлен благодаря Национальному театру Туниса.
Хочется отметить, что у этой работы получился не только яркий старт, который оценил зритель, но и очень хороший потенциал для гастролей, поскольку группа малочисленная, всего пять артистов, достаточно лаконичная сценография, то есть спектакль легко может путешествовать.
На мой взгляд, художественное оформление постановки идеально ложится на историю. Расскажите, пожалуйста, о художниках спектакля.
Сценографию придумала и разработала художник Мария Бутусова – наш частый партнер в различных проектах. Пространство Тау-зала очень хорошо легло на эту историю. Оно одновременно и камерное, и безграничное. Зритель иногда не может понять, где он находится, что это: квартира, площадь, космос, что это за пространство? И что это за странный мир, где есть и улица, и река Нева, которая у нас черного цвета, зеркально-глянцевая, и эти ткани, и этот ветер. То есть все существует в очень плотной связи. И самое, наверное, интересное, что непонятно, кто откуда появляется и какое пространство сейчас перед тобой. Ты начинаешь это понимать, когда сцена, ситуация уже начинают происходить. Что сейчас это набережная, а сейчас – мезонин, а теперь – мост… И, мне кажется, в данной работе и с точки зрения художественного образа, и учитывая технические особенности зала и задачи, связанные с мобильностью спектакля, Мария Бутусова создала очень комфортное и в то же время странное игровое пространство, способное прокачать твою фантазию до максимума.
И, конечно, свет очень многое решает в этом спектакле. И это прекрасная работа художника по свету Алексея Михалевского, который вложил душу и сердце, потратил много времени не только на свет, но и на общую ауру спектакля. И необычное проявление нашего знакомого хореографа Александра Шеверова, который сделал чудесную хореографию и дал некий карт-бланш артистам, когда они могут, зная схему, все-таки предлагать что-то свое и интерпретировать ту пластику и танец, который он поставил, относительно драматургии и своего собственного видения.
Вернемся к вашей роли. Все же кто он такой, этот Мечтатель?
Это был первый вопрос, который я себе задал в самом начале работы над ролью. Что это за слово вообще такое? Мечтатель. Может быть, как говорит Настенька, это «поэт, писатель, творец»? Или человек-интроверт, живущий исключительно в своем внутреннем мире? Или своего рода инопланетянин, почему бы и нет? Мечтатель – другой, наверное, это самое правильное определение. Он живет в нашем мире и выглядит как все, но вот контакта с миром у него не происходит. Свою жизнь он проводит в мыслях о том, как было бы хорошо, если бы… И пока он делает этот выбор в своих мечтах, в своих рассуждениях, в своих фантазиях, время уходит…
Как проходил кастинг в спектакль?
Для своей задумки режиссер хотела найти двух людей в каком-то смысле вне возраста, чтобы они были такие… прозрачные, легкие, искренние, трепетные и способные, помимо своего профессионального «я», своей техники, быть теми людьми, которые почему-то в определенный момент времени встретились в пространстве Тау-зала и решили заговорить друг с другом, что-то друг другу рассказать, довериться, и поведать об этом зрителю. Дуэт с Аней Чепенко мы очень тщательно прорабатывали. Несмотря на то, что мы прекрасно контактируем в жизни, все равно было трудно найти конкретные точки соприкосновения и сочинить общую картину. Но это очень интересный поиск и интересная задача для артиста. Эффект, которого мы хотим добиться в спектакле – ощущение, что это не специальный показ, а некий порыв души, экспромт, то, что вдруг, в один миг объединило двух людей.
В спектакле, по большому счету, два главных героя?
Мне кажется, здесь вопрос не в главных и второстепенных персонажах, а в разделении миров. Мечтатель и Настенька обитают в воздушных сферах, а Бабушка, Жилец и Матрена – очень крепкие, «земные» люди. Они, в каком-то смысле, антиподы главных героев, и их роли построены на острохарактерности, даже некоей масочности, яркости.
Да, выход Бабушки получился ярче некуда.
Образ Бабушки сочинялся долго, с большим количеством нюансов, вопросов, уточнений, предложений, форм. Наверное, можно сказать, что у Достоевского этот персонаж все-таки несколько стереотипный, а нам нужно было сделать так, чтобы молодая артистка сыграла возраст, не играя этот возраст, а играя все-таки некий характер, задачу, функцию в каком-то смысле, поскольку история Настеньки является ее представлением о том, как это было. Поэтому режиссер в начале этой сцены дает некую гипертрофированную форму с огромной булавкой, с музыкой, громом, молнией, с каким-то чудовищным, наверное, воплощением вселенского зла, которое, на самом деле, таким не было. Но в глазах 16-летней девушки, конечно, это выглядело очень-очень страшно. Для Алины Чернобровкиной это – актерский вызов, эксперимент, с которым она блестяще справилась.
А для вас ваш герой тоже вызов?
Конечно. Этот образ как-то необычно себя ведет, если можно так выразиться. Мне 38 лет, я играю человека, которому 26 лет, а чувствую себя в этой роли на 16. У меня даже голос физически меняется, пластика меняется. Настолько этот материал затронул мои внутренние комплексы, переживания, которые происходили в подростковом возрасте. У меня потеют ладони и бьется сердце. Я называю эту роль выходом в открытый космос без скафандра, поскольку ты реально сталкиваешься с переживаниями, страхами, растерянностью, и ты один, и не можешь с этим совладать в силу условий, которые заложил автор.
В вас самом много от Мечтателя?
Безусловно, во мне присутствуют качества этого персонажа, и тонкость, и ранимость, и наивность какая-то. Материал требует очень живого включения и естественности, искренности. Это невозможно наиграть годами. Это то, что очень сильно будоражит кровь, заставляет тебя чувствовать… покалывания в пальцах рук. Да, во мне этот нерв существует. Но, как человек уже зрелый и взрослый, я стараюсь его скрыть, поскольку внешний мир требует конкретики, жесткости, уверенности, иначе в нем трудно существовать. Но потерять часть Мечтателя в себе я бы никогда не хотел, потому что она помогает творить, сочинять, и быть в той зоне некомфорта, которая рождает творчество, искусство, побуждает к чему-то новому, к эксперименту, к открытию, к тому, что делает жизнь ярче, интереснее, необычнее.
О чем говорит со зрителями спектакль?
На мой взгляд, спектакль говорит о том, что у каждого из нас есть островок безопасности, наш иллюзорный мир. И выйти из зоны комфорта к людям – это шаг, который порой не каждый из нас способен сделать, даже при своем интеллекте, при своем жизненном опыте. Это всегда очень трудно – сделать первый шаг. Я думаю, что эта история про первый шаг и про то, как все-таки мы можем претворить мечту в жизнь. И как жизнь поступает с нашей мечтой. Мы еще проводим аналогию с виртуальным миром, если говорить современным языком, когда люди увлекаются компьютерными играми, аватарами, чем-то, что прикрывает их от внешнего и прямого физического общения, создает некую защитную маску, кокон. Это очень современная проблема, потому что и у подростков, и у более зрелого взрослого поколения существуют проблемы, связанные с общением, с коммуникацией, с возможностью показать, кто же ты на самом деле, открыться людям.
Финал у этой истории все же достаточно грустный.
Достоевский не был бы Достоевским, если бы финал этой сказки для взрослых не случился так, как он случился. Когда мечта… остается мечтой. И в этом смысле зрители могут мечтать в течение спектакля, думая о том, как же герои подходят друг к другу, как было бы здорово, если бы два этих мотылька все-таки продолжали быть вместе. Но, как написали зрители, приходит мужчина с красным букетом. И вот этот роковой, практически фрейдовский какой-то символ мужчины с красным букетом, олицетворяет реальную жизнь, которая ворвалась в идиллию под названием мечта.
Получается, зря Мечтатель выходил из своей зоны комфорта, потому что ничем хорошим это не закончилось.
Я не думаю, что эта история закончилась плохо. Она закончилась не так, как хотелось бы людям, смотрящим со стороны. Но с точки зрения приобретения опыта и того шага, который совершил мой герой, это серьезное движение вперед. И это, думаю, ему поможет, поскольку этот ожог, этот опыт уже случился в его жизни. Он почувствовал настоящую жизнь, он испытал настоящие эмоции, а не те, которые он себе воображал, плача от воспоминаний. И он благодарен за этот опыт и об этом говорит в своем финальном монологе: «Целая минута блаженства. Разве этого мало, хоть бы на всю жизнь человеческую?» Для него это счастье, я думаю. Есть же люди-одиночки, которые не могут в течение всей жизни, даже имея опыт, сойтись с кем-то, даже не имея проблем с коммуникацией, не лишенные привлекательности, не лишенные каких-то критериев, по которым мы все оцениваем друг друга. Это его планида, его судьба, его естество. Настенька более живой персонаж, более земной, и она выбирает более земного мужчину.
И отсюда мы делаем вывод, что Мечтатели никому не нужны?
Нет, мечтатели нужны, на них строится то ощущение мира, без которого он не был бы столь прекрасен, я думаю. Иначе все было бы слишком просто. И не было бы того душевного лабиринта, тех поисков, которые побуждают людей к чему-то прекрасному и к той чистоте, которой не добьешься в материальном мире. Духовный мир не может не существовать. Его не может не быть. Иначе человек оскудеет, станет животным.
Первый блок показов прошел, какова реакция зрителей?
К нашей общей радости, эмоциональный отклик был очень сильный. Зрителям хотелось говорить и высказываться, и подходить к артистам, и общаться, и каким-то образом свою версию какую-то предлагать. Но больше всего нас поразил один представитель младшего поколения, который спросил: «Неужели это конец?» И заплакал… Для нас очень важно, что подросток, человек, который только формируется, почувствовал и прочувствовал то, что происходило перед ним в течение полутора часов. Для нас это очень высокая оценка.
Как проходит подготовка к следующему блоку показов, учитывая полученный опыт?
Это будет как бы вторая премьера, которая состоится уже после нашей рефлексии и после тех проб и ошибок, которые мы прошли в первом периоде. Я думаю, что мой страх, чисто профессиональный, будет меньше, потому что я уже наметил определенные точки. Входить в новую работу – все равно, что быть в темной комнате и идти на ощупь. Сейчас я уже примерно понимаю координаты, но работа все равно продолжается. Я думаю, зная то, о чем мы хотим поговорить с людьми, это будет более смело сделано с точки зрения «нежаления» себя и полного погружения в материал. Все-таки обратная реакция и рефлексия на уже сыгранный спектакль дает уверенность в том, что это правильное направление, в котором нужно быть смелее и не жалеть себя.
Насколько сложна для вас эта роль?
Я думаю, гораздо проще играть роли масочные, характерные, отрицательные, атакующие, более ярко выраженные. А Мечтатель – натуральная роль, очень «голая», это роль, которая требует прямого взгляда на себя в зеркало и внутрь себя.
Когда я поступил в ГИТИС, на первом занятии нас спросили: «Зачем вы сюда пришли? Что вы хотите?» И я был тем студентом, который честно сказал: «Я хочу избавится от страха». Я боялся говорить публично, сделать шаг, двигаться, когда за тобой наблюдают, краснел, мне все это было страшно. И от этого хотел избавиться. А эта роль возвращает меня обратно в уязвимое состояние, в состояние без панциря, без брони. И мне нравится, что эта роль снимает с тебя лишнюю стружку в каком-то смысле, и ты понимаешь, нужна эта защита или нет. Этот процесс необходим для того, чтобы не умертвить то, что в тебе заложено природой. Исключительно так. Поэтому играть эти спектакли, безусловно, страшно, но и безумно интересно, потому что процесс живой, и ты не знаешь, куда тебя этот процесс может завести. Это как летать на дельтаплане: ты прыгаешь с горы и…. Какой будет ветер? Куда тебя занесет? Какой ландшафт ты увидишь? Где ты приземлишься? Может быть, птица рядом с тобой пролетит? Или самолет? Как это будет происходить, ты не знаешь. Но то, что ты полетишь – это факт.
И в этом спектакле то же самое. Чем больше ты будешь открываться и не щадить себя, свое сердце, свою душу, тем больше позитивной энергии сможешь отдать и получить. Это очень живой процесс, и, конечно, он очень зависим от зрителя. Зал может тебя не воспринимать и не контактировать с тобой. Значит, ты должен приложить все усилия, чтобы тебя услышали и поняли. Этот процесс не дает гарантии, что так будет. Если ты будешь, и процесс будет. Вот чтобы было – надо быть.
