Историю о том, как Антон Фёдоров в «Старом доме» докапывался до нового дома, недавно привозили на гастроли в Москву.
Столичную публику режиссёром Фёдоровым не удивить, столичная публика режиссёра Фёдорова обожает, поэтому и показов было два, и переаншлаг, и лица в креслах знакомые, и крики «браво», и стоячие овации. И удивляет, действительно, не столько фёдоровская режиссура, сколько выбор материала.
Читая «Котлован», в последнюю очередь думаешь о его переносе на сцену. Внешнее действие в повести замещается метафизикой мыслей и внутренних состояний, а текст настолько любопытен литературно и лингвистически, что филолог-исследователь с лёгкостью закапывает в тебе театрала. На авторский язык, эти сложные, странные, словно деформированные строки, Фёдоров ставку не делал. Нюансы платоновского новояза режиссёр передал на свой манер: скомканными словесными окончаниями, игрой тембров и интонаций. У такого решения есть цена: язык у Платонова не оболочка, а движущая сила, и именно этой лингвистической динамики не хватает постановке.
Герои существуют в своём пыльном земляном микрокосме, заикающемся зомби-анабиозе – для героев Фёдорова это не новость. Они отбивают лопатами ритмы рабочих часов, рубят минуты потерянных любовей и непознанных истин, а потом умирают, обрывая бессмысленное дыхание, во славу иных миров, где есть и свет, и вера, и летний дождь.
Аду физического истощения, абсурда, духовного тупика Фёдоров-художник противопоставляет высший макрокосм – рай далёких планет. Натянутые на небесных струнах над земляным планшетом, они зажигаются одна за другой по мере угасания земных существований – словно посмертные погребальные лампадки.
Одна из смертей особенно печальна, и для неё режиссёр находит особый визуальный язык. Настя – белый призрак на стене, однотонный силуэт в стиле Бэнкси, ей не досталось даже актёрской плоти. У Платонова сиротка до поры до времени живая, она символ светлого будущего, ради которого приносятся жертвы. У Фёдорова она с самого начала нездешняя – трафаретное граффити, гостья из нашего сегодня. Это уже не плакатный пионер-герой, не идеальный ребёнок нового мира, а бунтующий стрит-арт-персонаж поп-культуры.
Другая печаль тянется через весь спектакль – история инженера Прушевского. Платонов сам был инженером-мелиоратором, наблюдал раскулачивание в провинции и понимал, как технический рационализм вымывает живую душу. Из этого личного опыта Фёдоров строит каркас спектакля.
Прушевский (Юрий Кораблин) – потерянный, испуганный интеллигент на службе власти. Он строит дом-могилу, страдает от внутренней пустоты, одиночества и навязчивых мыслей, а для спасения души пишет письма возлюбленной, которые звучат исповедально, как молитвы Деве Марии. Писем к даме сердца в повести нет, это режиссёрская находка, художественный вымысел, основанный на реальных письмах Платонова к жене. В исполнении Кораблина Прушевский – пожалуй, единственный подлинный человек в мире мрачных теней: пронзительные интонации, паническая суетливость, угловатая пластика. Его конверты – одновременно тоска, от которой сжимается сердце, и радость, освещающая преисподнюю.
Чтобы подземная тьма не сгущалась слишком тяжело, Фёдоров горстками вбрасывает в действие юмор. Живой отклик у зала находит самоироничная врезка о беспомощности театра перед литературой, вечностью, истиной и, что уж, перед самой жизнью. Забавно обыграны золотые хиты девяностых – например «Летний дождь» Игоря Талькова с его «вечной драмой» несвоевременности. В спектакле вообще много музыки (композитор – Григорий Калинин). Электронная отправляет прямиком в космос, а играющая мимо нот валторна приземляет в прошлое.
Мир угрюмых землекопов интересно обжит актёрами. Вощев (Тимофей Мамлин) на каждой пяди ищет смысл жизни и носит в школьном ранце вещдоки прошлого, спасая их от забвения. Он и манерами напоминает школьника: высокий и прямой, он по-детски легко садится на землю или встаёт на колени. Выглядит неприкаянным и бродит по сцене, будто ищет пропавший дневник с двойкой, которую учитель поставил, но не пояснил.
Чиклин (Анатолий Григорьев) – искренне преданный строитель, готовый к насилию ради абстрактного блага. Пашкин (Андрей Сенько) мыслит циркулярами и лишён эмпатии (проклятие кожаного плаща). Жачев (Виталий Саянок) буквально размахивает своим увечьем, отрубленными ногами, как патентом на истину и власть (четыре ноги дают больше полномочий, чем две).
Вместе они образуют трагический хор людей, отказавшихся от своего «я» ради строительства нового дома. Однако фундамент будущего оказывается братской могилой. Чеховское небо в алмазах, в финале наползающее над залом, выглядит не сбывающимся пророчеством, а тяжёлым окончательным занавесом.
