О чем подумал бы обедающий один после премьеры «Чайки» и нервно теребящий салфетку Антон Павлович, если бы узнал, что его пьесы спустя век будут ставить повсюду? О чем он подумал бы, если бы увидел СТИ? Ведь СТИ сам по себе, со своим маленьким красно-кирпичным зданием, с собственным вишневым садом под окнами, с белыми оконными рамами, наконец, с яблоками, которые так полюбились зрителям, – очень чеховский. Может, именно поэтому так гармонично смотрятся на его сцене «Три сестры», и Чехов как-то особенно звонко читается, играется, слушается, проживается в этом зале.

В спектакле Сергея Женовача чеховские герои совершенно не такие, какими их привыкли изображать – не обыкновенные и даже, может, немного приевшиеся, хрестоматийно-скучные. Вершинин (Дмитрий Матвеев) как-то необычайно улыбчив и, конечно, непривычно молод, Маша (Дарья Муреева) не так отстраненно-холодна, не так трагически-безнадежна, наоборот – обо всем говорит она горячо, вспыльчиво. Кулыгин (Лев Коткин) – как будто вечно чем-то удивленный и поразительно мягкий, с округлыми, почти детскими интонациями, Соленый (Александр Медведев) – не холодный, по-лермонтовски дерзкий, каким его любят представлять, а просто до нелепости смешной влюбленный.

Безусловно, персонажи на сцене практически никогда не совпадают с их образами в нашей голове, но здесь происходит нечто иное – они словно раскрываются перед нами по-новому, и эти веселые, грустные, смеющиеся или плачущие лица вдруг становятся единственно правильными, единственно возможными. И легкий диссонанс, поначалу непонятный, необъяснимый, сменяется пониманием – должно быть, именно такими и видел их Чехов. Вы видите, что Ирина (Елизавета Кондакова) необыкновенно веселая, Ольга (Мария Корытова) – не такая уж и тихая, уставшая, и именно на таких, живых, новых героях держится весь этот то ли на что-то еще уповающий, то ли обреченный, но все равно невыносимо прекрасный чеховский мир.

Прекрасно в спектакле все – и протяжная смычковая музыка из самой груди Андрея, которая обламывается, срывается куда-то вместе с неловко сорвавшимся со струн смычком, и восторженные слова Вершинина о счастье для будущих поколений, и даже безумная мысль Чебутыкина (Сергей Качанов), что нас и правда не существует, повисшая над залом в конце первого акта. Костюмы героев всего нескольких цветов: серо-черный, белый да бежевый. Поэтому слова Ольги про зеленый пояс Наташи так и не прозвучат – слишком уж выдержана в традиции СТИ цветовая гамма. Впрочем, нелепость нарядов невестки отлично передана несуразным сочетанием полосок и клеток, нелепыми каемочками у юбок…

Но главное открытие художника Александра Боровского – березы. Стволы растут прямо из сцены, соединяя пол и потолок, и деревья для жителей губернского городка – не «милые, скромные березы», а прутья темницы. Герои не разу не выйдут за их пределы, не смогут вырваться в почти, кажется, несуществующую Москву, которая – вот она, за этими стенами. Они так и будут протискиваться через стволы друг к другу, глядеть друг на друга и на зрителей сквозь эту тюремную решетку.

Только во втором акте, во время прощания Маши и Вершинина, солдаты вдруг с силой толкнут раму со стволами, и деревья медленно, словно нехотя станут откатываться назад, вглубь сцены, и вы, поверьте, сначала совершенно не поймете, что к чему, как так вышло, и будете глядеть на отдаляющиеся стволы и Вершинина также растерянно, как, должно быть, глядят на них в этот момент сестры. Ведь вместе с исчезающими вдали березами от них стремительно ускользают Москва, любовь, надежда – сама жизнь, смеясь, подбирает край своей юбки, за который уже не схватиться, нет, никак не схватиться рукой. Сама жизнь превращается в этот парадный веселый марш, который доносится из открытых сестрами окон и, хотя играет, выражаясь словами Ольги, «весело, бодро», но все равно хочется плакать.

Наверное, Чехов, узнав, что существует в мире СТИ с его вишнями, березами и белыми ставнями, что его пьесы сегодня ставят и во Франции, и в Англии, и у нас в России, что Маша в них не только плачет, но и смеется, что Вершинин в сорок с лишним лет не обязан быть развалиной… Чехов сказал бы, смеясь глазами, что-нибудь вроде: «Очень странно. Должно быть, люди в ваше время стали скучать еще больше». И улыбнулся бы – широко, почти с облегчением – про себя.

Автор – Алиса Антонова