Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь небесный
Исходил, благословляя.Ф.И. Тютчев
В рассказе Т. Щепкиной-Куперник «Старшие» художник Лев Яскольский (его прототипом послужил Исаак Левитан, эпизоды из жизни которого, наряду с историей актрисы Лики Мизиновой, легли в основу «Чайки»), говорит: «Я бы хотел написать жгучее солнце, ярко синее море, лужайки аркадские такие, чтобы можно было поверить, что на них обнаженные нимфы пляшут от радости бытия. Но здесь… не могу. Ведь здесь…». «Край родной долготерпенья», – подхватила строкой Тютчева молодая героиня рассказа.
Сюжеты у Чехова (даром, что «Чайка», словно лоскутное одеяло, будто сшита из нескольких рассказов) – сословные, выдавливающие раба, поэтому заострения случаются на этапе перехода из «касты» в «касту». Дочь богатого помещика (правда, похоже, при мачехе бесприданница) убегает в актрисы. Маша идет замуж за учителя, вроде и ок, но такое уж нищебродие этот Медведенко (23 руб.). Начинающий писатель Треплев (трепло?) надежно припаркован мамашей в поместье («денег нет, но вы держитесь!», наряды сами себя не купят). Сорин (мусор?) – юрист на пенсии. Доктор с немецкой фамилией уезжает на отдых за границу, а управляющий с татарской фамилией дальше райцентра давно уже не выезжал. Аркадина (Аркадия – счастливая страна) с Тригориным (на трех горах устойчивая фамилия), как бриллиант с оправою, всем мозолят глаза «красотой» и «обеспеченностью» своей жизни, и порой кажется, что остальные герои только ходят вокруг да около с мыслью попросить о деньгах (и о славе!).
Занервничаешь тут, как Треплев, и не только чайку убьешь. Впрочем, герои Чехова ходят все, как Пилат, с умытыми руками. Амбиции, страсти, накал вплоть до самоубийства! А цензуру в царское время смущало лишь то, как Треплев относится к незарегистрированному сожительству матери с хахалем-писателем.
Этот ощетинившийся пазл собирал на полукруглой полуцирковой сцене ТЮЗа режиссер Павел Сафонов. Сценограф Максим Обрезков развил метафору разбитого зеркала. В какой-то волшебный момент герои начали РАЗНОСИТЬ СВЕТ, освещая зрителей бликующими осколками (художник по свету: Ирина Вторникова). Спасибо!
Евгения Панфилова одела всю молодежь в серьезные ботинки, как бы намекая, что им предстоит еще долго топать по жизни. А людей постарше в легкие туфли (недолго осталось?). На задворках сознания промелькнуло «Try working in my shoes» Депеш Мод. Depeche Mode с их лаконичной эстетикой были бы тут кстати, но в музыкальном отношении спектакль держался на мягком голосе Цезарии Эворы и любимых режиссером джазовых мотивах (музыкальное оформление: Павел Сафонов, Вадим Маевский).
Треплев Богдана Коршунова вился по сцене Гамлетом. Его с Ниной спектакль – это та же «Мышеловка» с целью разоблачения прогнивших эстетических принципов «старших».
Роль Заречной досталась тюзовской Суламифи Екатерине Бездель, которая выложилась на все сто, по-спортивному, и честно прошла (25.09.2026) посвящение в Большие Актрисы. И в писателя влюбляться не пришлось!
Обворожительная Анна Лебедь засветила сцену характерностью своей Полины Андреевны, жены, поглядывающей на сторону.
В «практично-циничном блоке» персонажей зудел пчелой раздраженный Шамраев Кирилла Таскина, гудел шмелем основательный и циничный Дорн Александра Иванова и пел комаром Медведенко в ярком исполнении Никиты Острикова.
Дерзко подала свою Машу энергичная Алиса Золоткова, вмещая как будто сразу всех трех сестер из другой пьесы. Все ей шло: и черный цвет, и табак, и вино, и пляжный наряд, и влюбленность, и даже скучный безлошадный муж.
Тригорин – ласковый бабник, рыбак, бесхарактерный ловелас – отлично вышел у Кузьмы Стомаченко. Анна Дюкова была весьма органична в роли Аркадиной: как будто и не играла вовсе. Патриархом на сцене сверкал Валерий Дьяченко в роли Сорина.
Для Павла Сафонова это не первая «Чайка». Первая – в 2002 году была у молодого режиссера в театре Вахтангова с Максаковой-Аркадиной, Маковецким-Тригориными, Яковлевым-Сориным. Но, кто бы ни блистал в ролях «старших», фокус – на лопнувшей склянке, на амбассадорах юношеского максимализма. Трудно Треплеву, интеллектуалу, загнанному в резервацию искусства! Трудно Заречной, которая, как Герасим Муму, вынуждена принести в жертву искусству, скажем громко, свою честь и плод своей любви. «Храни меня, мой талисман», – вложил режиссер в душу Треплева пушкинские стихи, а вместе с ними – веру во что-то внеположное, что-то превышающие границы «я», веру в неведомого бога.
