Режиссёр Петр Шерешевский представил на Основной сцене МТЮЗа новую работу – спектакль «Дядя» или «Сон в двух действиях» в собственной инсценировке. Вольная интерпретация чеховского «Дяди Вани» полна современных аллюзий, злободневных диалогов о скрытых пороках времени, интеллигенции, страхе перед завтрашним днём и т.д. И всё это на фоне песен Ирины Аллегровой и Кати Огонёк, музыки Моисея Вайнберга и традиционного для режиссёра экрана, который здесь вполне можно назвать одним из главных героев.
Сюжет начинается и завершается поминками: вначале Веры (жены Серебрякова и сестры Вани), а в финале – самого Серебрякова, который правда, воскресший, тоже принимает участие в застольном ритуале. Символические похороны Веры (и веры тоже) сразу задают постановке метафорический тон, который будет усиливаться, ввергая зрителя в чудовищную реальность (в том числе и виртуальную). Но страх – не главное в мирочувствовании персонажей Чехова-Шерешевского: они все «дяди», лишенные надежды на счастье, одинокие, загнанные бытом и глухотой друг к другу. Вокруг них – зомби. Внутри – пустота.
Елена Андреевна (Полина Одинцова) выходит замуж за профессора, известного киноведа, прямо во время поминок его жены. Переодевшись в свадебное платье, она, под хит «Угнала тебя, угнала», обменивается кольцами с не очень-то смутившимся Серебряковым. Вместо матери, у Дяди Вани (Игорь Гордин) появляется сестра-близнец, педагог-филолог Мария Петровна (Виктория Верберг), тоже влюблённая в профессора, а у няни Марины (Марина Зубанова) – сын, доктор скорой помощи Астров (Максим Виноградов). Соня (Евгения Михеева), как и в версии Чехова, безответно влюблена в него, а он – не то, чтобы влюблён, но заинтересован Еленой Андреевной. И, как-бы от скуки, в перерыве между компьютерными играми переведёт свой интерес на физический уровень.
Анализировать взаимоотношения между персонажами не имеет смысла, они живут по инерции, и кажется, что никогда не покидают своих квартир. Художник Анвар Гумаров детально воссоздаёт их быт: красивый отпечаток вечернего солнца на стене, картина «Зима» Эндрю Уайета, множество мелких деталей. Реалистичность пространства разрушают только «живые» стены, которые время от времени вздымаются вверх, будто части декораций на съемочной площадке. В такие моменты всё содержимое квартир напоминает части конструкции игрушечного домика.
Одной из самых эмоционально напряженных сцен становится монолог Александра Серебрякова. Актёр Игорь Балалаев, полубоком к зрителю, сидит на диване и произносит текст под сопровождение Симфонии Вайнберга. Текст произносится вдумчиво, мягко, аккуратно, будто это не просто слова, а застывшие образы памяти. Игорь Балалаев впускает музыку в тело своего персонажа, врастая вместе с ними в странные смыслы, которые в конечном итоге сводятся к одному: мир не черно-белый – он бесцветный. Рядом с профессором сидит Мария Войницкая (Виктория Верберг). Вдвоём они напоминают затерянных на льдине диких животных, которые смирились со своей неминуемой гибелью. Серебряков будто не замечает любви Войницкой, также, как и Елена Андреевна отказывается верить чувствам Дяди Вани. Его робкие признания, она слушает, взобравшись на холодильник. Никто из них не может принять любовь другого.
События разворачиваются в лабиринте квартир, на достаточном расстоянии от зрителя. Крупные планы на экране создают эффект отдаления всего происходящего куда-то за границы реальности зрительного зала. Очень верным приёмом становится обыгрывание экрана во втором действии, где он уступает первенство живому плану. На авансцене киновед Серебряков со всей профессорской серьёзностью анализирует зомби-комедию Джима Джармуша «Мёртвые не умирают», а затем на экране застывают обнаженные фигуры Елены Андреевны и Астрова. Отдельно стоит сказать о реакции Дяди Вани – он отпрыгивает от Елены Андреевны, слегка «соприкоснувшись с ней рукавами», как угодивший в осиное гнездо. Никаких слов обличения в её адрес. Только дикий крик тела, ощущающего отвращение к былому объекту любви.
Конечно, есть о чём поспорить. Например, насколько уместны реалистичные брызги крови на экране или затянувшаяся сцена из фильма Джармуша. Но, пожалуй, главное здесь – не это, а воскрешение Серебрякова и монолог Дяди Вани. С окровавленной головой профессор волочится по сцене: сначала садится рядом с Дядей Ваней, а потом присоединяется к остальным за поминальным столом. Елена Андреевна будто вновь готовится включить песню «Если спросят меня, где взяла…», искоса поглядывая на Астрова. Мария вот-вот снова начнёт произносить обличительные реплики в её адрес: кто-то второй раз выйдет замуж, а кто-то так и останется жить с братом-близнецом. Между женщинами в этой истории действительно ощущается почти животная конкуренция.
Торговец насосами Войницкий некоторое время сидит в стороне. Он, как и сам Игорь Гордин, в бывшем физик. Многое вокруг этот Дядя Ваня пытается объяснить физическими законами, но у него ничего не получается. Что делать? Как жить? Когда мир не подчиняется не только физическим законам, но, кажется, в целом сошел с ума. Игорь Гордин играет так, будто персонаж на время становится хозяином жизни вокруг. Их объединяет не только физика. Такое актерское существование превращает историю в исповедь, где не имеет значения, кому принадлежат слова – Чехову, Шерешевскому или самому Гордину – главное, что они врастают в пространство и становятся частью реальности. Это слова, идущие от сердца к сердцу.
В финале люди просто разговаривают, едят, а в это время… становится страшно от того, что в этом спектакле, так густо насыщенном смыслами и подтекстами, звучит настороженно, как «лопнувшая струна» – оглушительная и неумолимая правда. Каждый услышит свою правду. Голос Игоря Гордина, исполняющего песню под гитару, перебивается ревущими звуками из компьютерной игры. Хаос и спокойствие. В этом спектакле границы между ними стерты, как и рамки реальностей. Они и не нужны, ведь каждый здешний чеховский герой на самом деле – это один человек. И этот человек – ты.
