В «Покровка.Театр» поставили спектакль по «Одной ночи» Евгения Шварца – пьесе с одной из самых сложных сценических судеб XX века.
«Одна ночь» приживалась на сцене также плохо, как, например, «Самоубийца» или «Мандат» Николая Эрдмана (ныне наконец-то счастливо поселившиеся во многих театрах). Но если с Эрдманом всё более-менее понятно – сатирические вещи уязвимее других – то «Одна ночь» пострадала будто вообще без причин.
Историю из жизни блокадного Ленинграда Шварц писал фактически на документальном материале. Или, если точнее – на документальном материале сердца. В 1941 году его эвакуировали из города на Неве в Киров. Ощущение жизни в осажденном, лишенном воды, еды и тепла месте, переносились на бумагу сразу после переезда практически в реальном времени, когда исход войны и блокады ещё не были предопределены – не удивительно что драматург считал это произведение лучшим в своей биографии. Однако у власти было иное мнение. В 1943 году готовящийся в БДТ спектакль закрыли из-за отсутствия в пьесе героического начала. И после этого «Одна ночь» оставалась бумажной более полувека.
В 1995 году ею заинтересовались РАМТ и режиссёр Алексей Бородин. Любитель пространственных экспериментов (которые в 90-е были в новинку в российском театре), Бородин перенёс зрительские места и сценическую площадку под сцену, создав ощущение блокадного подвала. Эффекту погружения способствовали и интерактивные элементы – например, морковный (как в войну) чай, который зрителям раздавали в металлических кружках.
В спектакле Карена Нерсисяна (при котором Ереванский русский драматический театр получил «Звезду театрала» как лучший русский театр за рубежом) не разливают чай, но разливают эмоции.
Маленький зал. Действие камерного спектакля происходит прямо перед зрителем. Оно очень подробное, бытовое, почти кинематографичное: контора домохозяйства с конкретным номером 263, неснимаемые день и ночь тулупы и шубы (холодно), антикварная мебель (старый дом).
Подросток Серёжа (Дмитрий Росляков) подделывает возраст в документах и бежит на войну. Мать мальчика Марфа (Татьяна Швыдкова) пытается его остановить. У Марфы два сына и муж на фронте. Младший Сережа и дочь тут, в Ленинграде. Женщина прорывается сюда через блокаду и линию фронта, чтобы удержать и спасти то, что осталось от ее семьи.
Татьяна Швыдкова играет настолько достоверно психологически, с такой почти животной материнской и при этом гражданской страстью, что глядя на происходящее испытываешь удивительное полярное чувство. Понимаешь, что как мать она найдет и остановит сына. Обязательно. И одновременно не сомневаешься, что как гражданка отпустит, не может не отпустить. Но самое главное – знаешь, что между этими «остановить или отпустить» не будет чудовищного выбора. Что эти действия каким-то чудесным образом не окажутся взаимоисключающими.
И это очень по-шварцевски: даже говоря о таких страшных вещах, как блокада, драматург не переставал быть сказочником. К примеру, чем ещё, как не вмешательством волшебных сил, объяснить чудесное исцеление дочери Марфы Дарьи (Анна Карабаева), которая придя с работы с температурой 40, чудесным образом оживает в маминых руках.
Несмотря на реалистичную сценографию и костюмы, а также психологически достоверную игру, бытовая история из жизни маленьких людей, которых в советском Ленинграде не захотели показывать как не дотягивающих до уровня героев, «Не плач, мама» конечно ещё и притча. И при желании каждого из участников событий можно рассматривать как мощный символический образ.
Чего стоит, например, монтер-домовой (Владимир Бадов), который весь спектакль просто сидит штопает валенок, приговаривает, что всё будет хорошо и выглядит как живое воплощение иррациональной веры человека в чудо.
Собственно это чувство – светлой надежды на то, что всё образуется, несмотря ни на что, – спектакль в итоге и оставляет. И именно ради него стоит отслеживать эту постановку в расписании «Покровка.Театр» – в следующем сезоне оно нам, похоже, тоже будет необходимо.
Автор – Катерина Фадеева
