Плюшевый мишутка
шел по лесу, шишки собирал.
Сразу терял все, что находил…Егор Летов, Песенка для Янки
Перед тем как рассказать о новой постановке Театра «На Литейном», хочется в целом отметить грамотную политику руководства театра в лице директора и художественного руководителя С.А. Морозова, который уже не первый раз с миру по нитке собирает уверенные постановки, с вниманием прорабатывая все мускулы театрального организма. Подозреваю, что и в финансовом отношении перед нами тот случай, когда формальная принадлежность к провинции – «На Литейном» организационно является бюджетным учреждением Ленинградской области – служит ко благу во всем остальном настоящего санкт-петербургского театра.
К управлению постановкой привлечено крепкое комбо из режиссера Владислава Тутака и драматурга Сергея Толстикова, который, двинувшись по пути Чайковского и Шиловского, заново драматизировал Онегина. Литературную часть не поскупились усилить привлечением для работы с поэтическим текстом педагога сценической речи Ольги Петровны Степановой. Мощная литчасть – просто обязательное условие воплощения «энциклопедии русской жизни» на сцене.
Читая «Евгения Онегина», попадаешь в Пушкина, и через него в Россию. Путешествуешь по тексту, перепрыгивая, как попугайчик (синичка?), с ветки на ветку, со строчки на строчку, с афоризма на афоризм. Прогуливаясь по «знакомым местам», почти не замечаешь фабулы, которая, кажется, вся получает разрешение в запоздалом сожалении «а счастье было так возможно», или, как метко замечает М.М. Дунаев, в том, что Онегин, как героиня другого произведения Пушкина, остается «у разбитого корыта». Литературовед Александр Долинин с «Полки» пишет, развивая идею П.М. Бицилли: « … мы можем сказать, что главными героями «Евгения Онегина» следует считать не Онегина и Татьяну, а рассказывающего о них автора и поэзию». Из раздетого до фабулы «романа в стихах» действие испаряется, как жидкий азот на открытом воздухе, впрочем – как показывает премьера в Театре «На Литейном» – оставляя легкий холодок.
Каким бы адаптациям ни подвергался оригинальный текст, актеры всегда остаются наедине с необходимостью быть сухим льдом: твердым и материальным на сцене и газообразным в произносимых стихах.
Даже блестящие и проработанные, как мышцы Шварценеггера, московские постановки (вдохновленная в большей степени Мельпоменой в театре Вахтангова и скорее Талией в театре Маяковского) и те «на любителя», потому что превращаются волей-неволей в пластическо-музыкально-литературные композиции, и мы обреченно читаем все ту же книгу, только с картинками и встроенной музыкой и не без купюр. Что уж там, даже Лив Тайлер, безусловно прекрасная в малиновом берете, не оживляет фильм «Онегин» (1998), который в пределе может показаться своеобразным приквелом клипа Робби Вильямса «Party like a Russian».
Доминанта декорации «На Литейном» – русский медведь, с комфортом спящий в зале дома Лариных, огромный, как бюст вождя или египетская пирамида, тотемное животное Татьяны Дмитриевны. В теплых лапах его уже упокоился чиновник V класса, бригадир Дмитрий Ларин (Николай Красноперов), счастливый охотник. Свою волю к жизни он передал дочери, ведь пристрелить медведя – это значит справиться со внутренним зверем, разорвать ему пасть, как Самсон льву. Остриженные, одураченные женщинами живут свой короткий век мужчины, но, как известно, мужской гамбургский счет находится вне ведения прекрасным дам.
Онегина (Юрий Свирко) сопровождают по ходу действия некие Мойры его судьбы, по виду баньши или макбетовские ведьмы: бывшие любовницы (Зоя Будний, Аглая Гершова, Ольга Иванова, Елизавета Павлова, Александра Субботина, Полина Терентьева), укладывающие в конце концов этого неисправимого маменькиного сынка в блистающую, как редкая жемчужина, черную ванну. На грани непристойности резкое их синхронное движение «тазом» на фоне вполне невинных перемещений со стульями в духе Пины Бауш и ее «Кафе Мюллер» охарактеризовало душу очередного бабника на сцене куда лучше любых словесных характеристик (хореограф – Дарья Пластун). Эти непервые его любови утяжеляют взгляд его на «отношения», мешают и мельтешат, буквально вставая на пути к Тане. Этот же, по ощущениям вполне античный, хор предстает ряжеными чудовищами во сне Татьяны.
Думается, что творческим истоком, зерном, проросшим в душе режиссера, стал именно сон Татьяны с галантным медведем, предлагающим руку, чтобы перейти через мостик, недаром композиционным гвоздиком в ножницах сюжета стало переодевание Татьяны (Алиса Горина) в ночную рубашку. Позвоночник-флейта актрисы спел сигнал: действо отходит ко сну, и ни о какой достоверной реальности речи больше не пойдет. И название спектакль получил соответствующее: «Татьяна Ларина, сны в двух актах».
Ритмичное действие было окутано музыкой. Четырехстопные ямбы, порой вольно, но находчиво перетасованные автором инсценировки, обволакивались эмбиент-музы́кой, вдохновленной, как мне показалось, ранним “Art of Noise”. Не обошлось и без скрипучей виолончели, поющей тоскливую выпью песнь (композитор – Анатолий Гонье).
В соответствии с жанром постановки пуля, предназначенная Ленскому (Антон Сиданченко), задевала и Татьяну, а отошедшие или отправленные к праотцам герои не исчезали навсегда со сцены, а сосуществовали, подпитываясь силой спящего на сцене мишутки. Антон Сиданченко, будто призванный воплощать вызывающих зрительское сочувствие героев, как это было, например, в «Трех сестрах», вполне подошел на роль восхищенной Шиллером романтической души, при этом не теряя свойственного ему обаяния частного детектива.
Шахматное черно-белое цветовое решение создавало ощущение, что дело происходит в Мурманской области, а там, как известно, хоть мрачнее полярная ночь, но яснее полярный день и порой возможны сияния (художник-постановщик – Марина Завьялова). Чреда окон в зале дома Лариных открывалась и закрывалась, как глаза. Незаметной, а значит идеальной была работа художника по костюмам Светланы Тужиковой.
В творческой генеалогии режиссера – кукольный театр. Видимо, поэтому художественное решение сцены столь концептуально. Видно было, с каким удовольствием кукольника режиссер решает собственно сон Татьяны:
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах, с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полужуравль и полукот.
Здесь же, за этим пиршественным столом, являющимся, пожалуй, предтечей пиршеств Воланда с его лакированными ублюдками, падает – как свет под действием Евгения Ганзбурга – внимание Онегина на Ольгу в исполнении миниатюрной Дарины Одинцовой, немного напомнившей в этой роли Светлану Немоляеву, которая, кстати, по счастью, попала в фильм-оперу 1958 года за то, что «кругла, красна лицом она…»
Особенная роль отведена няне в исполнении Аси Ширшиной: она принципиально ограничена в движениях, чтобы подчеркнуть разницу со своей наперсницей, подвижной Татьяной. Прасковья Ларина в исполнении Кристины Убелс живет на сцене, будто зная судьбы дочерей наперед: с одной стороны, она отлично понимает Татьяну, так как сама вышла замуж не по любви, с другой стороны, дает ей возможность совершить свои собственные ошибки. Тотемный зверь оберегает и ее.
Владислав Тутак сделал нас свидетелем левиафановских русских страстей, в этом подражая своему учителю Руслану Кудашову, который тоже часто спрашивает со своих героев по счету библейского праведника Иова: чем больше страдания – тем вернее спасение.
Даже девочки и мальчик, маленькие Татьяна (Раиса Неживая), Ольга (Анастасия Красноперова), Володя (Михаил Даниелянц), по образцу взрослых легко впускают родную хтонь в свои неокрепшие души, как тот летовский плюшевый мишутка – символ неповзрослевшей и уже не имеющей шанса повзрослеть души.
Ох уж эта «русская хандра»! Уж кто-кто, а Пушкин ей всерьез противостоял!
Поэтому единственная претензия к режиссеру – где малиновый берет?! Или хотя бы венок из одуванчиков! Мне кажется, и Л. бы оценила.
