Премьера спектакля «Материнское поле» по одноименной повести Чингиза Айтматова в Чувашском государственном академическом драматическом театре состоялась год назад. Постановка была отмечена наградами на фестивалях в Чебоксарах, Энгельсе и Керчи и вошла в программу «X Биеннале театрального искусства. Уроки режиссуры». Московской публике спектакль Бориса Манджиева представили на сцене театра «Et Cetera».
Произведения Чингиза Айтматова завораживают богатым образным языком, и от постановки его повести невольно ждешь изящных выразительных средств, утонченной сценографии и режиссуры. «Материнское поле» Манджиева не оправдывает этих ожиданий: спектакль подчеркнуто прямолинеен и прост. Полотна серой ткани по краям сцены, невысокий помост в центре и узкая полоска земли перед ним – вот и все декорации. В углах сложен незатейливый реквизит: красный флаг, деревянные игрушки, пара бушлатов, колокол, стопка книг и т. п. Все это помогает проиллюстрировать текст Айтматова – доходчиво и без изысков.
Старший сын стал трактористом? Николай Иванов выходит на сцену с деревянным трактором в руках. Средний хочет стать учителем? Алексей Александров подбирает с пола книги. Началась война? Отец (Сергей Иванов) звонит в колокол. В деревню пришла смерть? Фигуры в черном окутывают погибших прозрачным саваном. Красивыми иллюстрациями кажутся и многие актеры. Они поют и танцуют, шутят и плачут, но все же выглядят слишком одномерными, статичными.
«Материнское поле» Бориса Манджиева идет на чувашском с синхронным переводом на русский, что, конечно, не упрощает восприятие постановки. Но больше непонятного языка от героев спектакля нас отделяет мировоззрение. «Материнское поле» – история о людях, которые живут в соответствии с ритмами природы. Ощущают себя не целым, а частью, не центром вселенной, а ее ничтожно малой песчинкой. Не ставят новое выше привычного, не переоценивают индивидуальное. Главная героиня спектакля крестьянка Чекещ обращает свою исповедь к полю. Ее самое счастливое воспоминание – о первом хлебе, испеченном ее детьми. Ее главное утешение – что сыновья и муж погибли, выполняя долг перед родиной. Не самая очевидная логика для привыкших к комфорту и старательно прорабатывающих травмы жителей больших городов…
Перед исполнительницей роли Чекещ Надеждой Зубковой стояла непростая задача. Но перечисленных выше сложностей и подводных камней она, кажется, даже не заметила. Чекещ вспоминает свою жизнь – и Зубкова преображается вместе с героиней, превращаясь из задорной девчонки в измученную, но не сломленную горем старуху. За полтора часа актриса стареет на несколько десятков лет: меняется ее походка, выражение лица, даже голос. От преображения Зубковой и естественности, с которой она передает каждое состояние и переживание Чекещ: от восторга первой любви до отчаяния человека, потерявшего всех родных, – перехватывает дыхание. Очень быстро перестаешь замечать и синхронный перевод, и слишком простую сценографию. Когда Зубкова на коленях ползет за игрушечным поездом, не возникает никаких сомнений в том, что это мать бежит по рельсам за составом, увозящим на фронт сына. Когда она баюкает и подбрасывает в воздух детскую рубашечку, перед нами (безусловно и несомненно) женщина, нянчащая первенца.
Задача «Уроков режиссуры» – представлять яркие режиссерские работы, но «Материнское поле» тяготеет к театру актерскому. В постановке немало персонажей, но ее можно назвать моноспектаклем, ведь за магию понимания и узнавания здесь отвечает один человек. И, пожалуй, главное из многочисленных проявлений этой магии – сокращение пропасти между нами и поколением, о котором писал Айтматов.
На «поколение победителей» часто призывают равняться; значительно реже его пытаются понять. Надежде Зубковой удается и это. Самоотречение и стойкость Чекещ, ее безусловная преданность общему делу и неразрывная связь со всем живым в исполнении Зубковой лишены натужной назидательности. Ходульный пафос актриса заменяет безыскусственностью человека, который не может ничего изменить ни в истории, ни в себе. Ее Чекещ не выбирает судьбу-подвиг, наполненную ежедневным преодолением, – просто не умеет жить иначе. Не пытается освободиться от груза сомнений и сожалений – и все же не устает благодарить поле за счастье первого хлеба.
